Новое поколение архитекторов стало осознавать возможности и цели пространственного средообразования для жизни более глубоко и гораздо динамичнее, с большей что ли честностью всматриваясь в объективное и творческое существо этого принципа, чем то было характерно в 20-50-х годах для Международного конгресса архитектуры (СИАМ), которым руководили Ле Корбюзье, Гропиус, Эстерн, и для градостроительства в русле принципов так называемой Афинской хартии (1932 г.). Широкое признание получила, например, разработанная японскими архитекторами (во главе с Кеидзо Танге) концепция метаболизма, в основу которой были положены принципы проектирования именно жизненной среды как целостной и динамичной сферы, обнимающей собой все человеческие, природные, технологические, транспортные и другие характеристики жизненных процессов. В характерном образце новых веяний — в выполненном в 1960 г. Жан-Клодом Бернаром проекте Тотального города на 600 000 жителей — противоположность зданий, этажей, улиц и площадей исчезала в непрерывном пространственном лабиринте всевозможных высотных уровней и пластических объемов, расположенных так, чтобы жизнь в городе и передвижение по нему постоянно насыщали жителей сознанием их тесной принадлежности к единому социально-культурному целому.

Глубокое противоречие этого проекта заключалось, однако, в демонстративной противоположности тотального города живой природе (связь с которой была, несомненно, гуманистическим аспектом Афинской хартии). Преодоление всех аналогичных противоречий и реализация идеала универсального пространственного средообразования невозможны — если, конечно, отвлечься от социологии градостроительства и говорить только о технологии — вне разработки гигантских пространственных решеток и каркасных структур, собираемых из стандартных элементов, которые допускали бы неограниченный рост (в том числе на сотни метров в высоту) и комбинаторику пространственных ячеек и зон без отгораживания от окружающей природы.

Читайте так же:

Комментарии запрещены.