Да здравствует Утопия, и да здравствует та утопия, которая — к великому ужасу дворовых псов — отваживается вторгаться прямо в муравейник повседневности,- писал Бруно Таут в 1920 г.- Скверные виновники скандала. Вознесем высоко наш светоч.

Вот они — первые искры в сфере чистой утопии и фантастики. А сами любвеобильные, добропорядочные, смиренные сограждане, наши — разве и они не заглядываются с такой жаждой в голубое небо?

Да, но этот свет сразу же затухает в их мрачной и темной обидчивости на жизнь — и поэтому наш факел для них — это ужасающее, непереносимое пламя. Залетая на него, они, как мотыльки, обжигают себе крылья, или, как вредные насекомые, прячутся от него куда попало,- и, ослепленные им, все эти добропорядочные люди вопят истошно: Революция!..

Короче: отныне я больше не желаю рисовать утопии, утопии, так сказать, чистого свойства, а только в высшей степени реально ощутимые утопии, крепко стоящие обеими ногами на земле…

У архитектора три главные задачи, тем более сегодня. Первая: строить (сейчас она на заднем плане), вторая: творить прообраз новой культуры (так называемая утопия в чистом виде), и третья: пробуждать в людях саму потребность в Архитектуре (кто еще должен делать это, как не сам архитектор).

Эта третья задача представляется мне самой важной и необходимой, тем более, что вторая проистекает из третьей.

В этом характерном воззвании (изложенном на страницах письма) видно, как сходятся воедино грани экзальтированного, революционного переживания нового миссионерства архитектора и архитектуры периода 1917- 1920-х годов: утопия, предельная активизация фантазии, ослепительный свет духовного факела, его враждебность и непереносимость для прозы буржуазных будней, желание служить не чистой фантастике, а только реальной жизни, наконец, опять-таки, вера в особое избранничество архитектуры в деле моделирования нового типа культуры.

Все это взаимно дополняет и поддерживает специфическое состояние возбужденной духовности художника.

Комментарии запрещены.