Был, собственно говоря, единственно возможным в такой момент способом сломать границы изоляционистского эстетизма путем обращения к народу, массам, революции,- к тому, что не было захвачено этим эстетизмом и только могло мыслиться как реальный источник полного обновления искусства. Тут существовала явная параллель с почти одновременным (два первые десятилетия века) возвышением принципа соборности в русской эстетике. Но с одним принципиальным различием.

В русской эстетике указанный принцип отражал (в символистском преломлении) длительную апологию народности в русском искусстве и был изжит в действительно общенародной социалистической революции — в рожденном ею революционном искусстве, как затем и во всем искусстве социалистического реализма.

На капиталистическом же Западе он остался, в конечном счете, спорадическим революционным эпизодом авангардистской эстетики, которая в 20-е годы и в последующие десятилетия не изживала его, а попросту заменила иным, рационалистическим и индустриалистски-обобществленным воплощением принципа универсальности. Однако, в рассматриваемый момент параллель была налицо, и она замечательна именно указанной эстетической неизбежностью.

Мы обратимся сейчас к краткому рассмотрению этого замечательного явления архитектурно-художественной эстетики революционных лет, нигде и никем еще, насколько нам известно, не освещенного как принципиальный момент в развитии идей современной западной архитектуры.

Почему — станет ясно из дальнейшего. Стеклянная цепь замечательна прежде всего тем, что она является плодом раскованного революционного устремления художественного воображения к утопическому пределу антибуржуазной архитектуры, к тем возможностям потенциальной бесконечности и потенциальной осуществимости подлинно универсальной архитектуры, о которых шла речь выше.

Комментарии запрещены.