По хорошо понятным причинам теоретики и историки современного стиля, как правило, полностью обходят его стороной, выдавая за якобы бесспорную истину тезис, будто между эстетическими платформами этих двух архитектур не было и нет ничего общего. Однако, если отвлечься от их формальной несхожести и провести сравнение по тем социально-художественным основаниям, с которыми мы уже познакомились, многое может выглядеть иначе. В обоих случаях обнаруживаются и существенные общие признаки, главнейшие из которых сводятся к рационалистически-рассудочной, формально-механистической и индустриалистски-организационной системности преодоления хаоса, к идее структурно-конформирующего жизни строительства.

В 30-х годах фашистская политика, идеология и все инспирированное ими искусство реализовали в отталкивающе-бесчеловечных формах насильственную машинерию порядка, ту организационную принудительность социального функционализма, без которой нет всего новейшего империализма. Существо надлично-универсальных, проникнутых духом техницизма упорядочивающих систем в эстетике всей капиталистической архитектуры XX в., находится в глубокой, хотя зачастую очень скрытой мировоззренческой зависимости от этих основ.

И, следовательно, эстетика фашистской архитектуры тоже оказывается никак не вне типологических границ той фундаментальной социологии формы, внутри которой развивалась вся современная западная эстетика архитектуры. Чрезвычайно характерно, например, что в самой буржуазной эстетической мысли XX в. мы находим две диаметрально противоположные позиции в оценке идеологического существа тех истоков архитектурной революции, которые, согласно известной, хорошо аргументированной точке зрения Эмиля Кауфмана, восходят к архитектурным новшествам эпохи Великой французской буржуазной революции — к проектам Леду, Блонделя и их соратников.

Читайте так же:

Комментарии запрещены.